Бомштейн Борис

Борис Бомштейн родился в 1938 году в Москве. До войны жил на Сущевке, в Марьиной роще. Когда началась война, отец ушел на фронт, а вся семья – бабушка, мать, ее сестра, их дети были эвакуированы в Татарию, в городок Тетюши под Казанью. Было тогда Борису Бомштейну чуть более трех лет. Вспоминая этот древний городок Тетюшисегодня , сам Борис рассказывает: «В этой древне, в глухомани мы были первыми евреями. Жить устроились на самой окраине, в отдельной избенке. Зимой волки подходили близко и выли. Я помню это смутно, но в душе сохранились некие образ и чувство, которые я порой испытываю потребность выразить на холсте: зима... Тетюши... глухомань...»

Первые еврейские поселенцы в Тетюшах задержались ненадолго. Через год семья переезжает в Коканд, город в Ферганской долине Узбекистана. Древние архитектурные памятники Коканда — дворец Худояра-хана, дом поэта Хамзы — навсегда остались в памяти Бориса Бомштейна. Впрочем, как и сама дорога в этот неизведанный среднеазиатский край: до Коканда добирались долго – сначала на барже до Куйбышева, потом на перекладных до Ташкента, где долго-долго ждали на вокзале поезда в Коканд.

«Однажды во дворе нашего узбекского дома я увидел незнакомого мне человека. Тогда я еще не знал, что это мой отец. Помню запыленные солдатские сапоги — там было очень много пыли. Этот человек дал мне красную детскую винтовочку и поднял сильными руками, и я почувствовал, понял – это мой отец. Он приехал после ранения на фронте. Мне было четыре года.

Помню, как играли с ним в жмурки. Он был у нас недолго. Через какое-то время уехал в Москву, домой, а в 43-м вернулся на фронт и погиб где-то под Ельней. Все это не только запало в душу — стало частью всей моей жизни. Отца не хватало всегда, но и сегодня помню: у меня был хороший отец.

А еще вижу, как сегодня: входит почтальон. Мать берет письмо, разворачивает и вдруг — дико закричала, завыла! Рядом бабушка, дед Шлёма. В этом же дворе жила моя тетя Бася с детьми. Мне показалось, что от рыданий задрожал глинобитный пол, страшные звуки заполнили все жизненное пространство... После смерти отца нас спас офицерский аттестат брата моей матери Аркадия».

Во многих работах Бомштейна особый след, оставленный эвакуацией.

«Эвакуация – это куча народу, свалка людей и дикое несчастье, — вот образ этого явления, сложившийся у него еще в детстве. — Там были евреи и русские, люди других национальностей, все одинаково обездоленные. Эта страшная жизнь в эвакуации сделала людей другими. Там были выручка и взаимопомощь».

В конце войны мать Бориса Бомштейна написала Сталину письмо: просила разрешить вернуться в Москву. Ответ пришел, а в нем – пропуск. Семья вернулась в довоенную марьинорощинскую коммуналку. Их комната оказалась вся облеплена краской: отец между фронтами подрабатывал в артели, рисовал.

«В день приезда я вышел во двор, – вспоминает Бомштейн – и кто-то сказал так, чтобы я это услышал: “Вот – жиденок!” Мне шел тогда седьмой год...». — До сих пор сердце художника болит той детской обидой. С того момента стало все динамичней работать его самосознание.

«Узнав о своем еврействе, я много об этом думал, но только спустя годы понял, что для меня еврейство – это все. Я – еврей по крови, по духу, по мысли, по восприятию мира. И чем старше становлюсь, тем глубже это понимаю. Жизнь и творчество проходят сквозь эту призму. Чем больше живу на свете, тем больше убеждаюсь, что наш Б-г есть, Он видит нас, слышит, ведет, помогает».

по материалам журнала ЛЕХАИМ

Работы художника смотрите в нашей Галерее...